О том, что посоветовали папе Карло лесные доктора.Карло лежал в своей каморке, укрытый старым одеялом. Буратино и Артемон сидели возле него. В доме не было ни корочки хлеба, ни полешка дров. Последний огарок тускло мигал на столе. Тени в углах росли, густели, лезли на потолок. Казалось – погаснет огонек, нахлынет темнота, и умрет Карло… Вот какое печальное было время!Буратино вытирал полотенцем горячий лоб больного. А пудель положил морду на край постели и, грустно помаргивая, глядел на хозяина добрыми черными глазами...

Заключение.Та-ра-ра-бух! – и Мари упала с неимоверной высоты. Вот это был толчок! Но Мари тут же открыла глаза. Она лежала у себя в постельке. Было совсем светло, а около стояла мама и говорила: – Ну, можно ли так долго спать! Завтрак давно на столе. Мои глубокоуважаемые слушатели, вы, конечно, уже поняли, что Мари, ошеломленная всеми виденными чудесами, в конце концов заснула в зале Марципанового замка и что арапчата или пажи, а может быть, и сами принцессы отнесли ее домой и уложили в постельку...

Эпилог.Однажды вечером Гораций Вентимор обедал в отдельном кабинете отеля Савойя в качестве гостя г. Самуэля Вакербаса. Можно было даже назвать его главным гостем, так как обед давался в честь окончания новой дачи хозяина в Липсфильде, которую строил Гораций, а также с целью поздравить послед него по поводу его близкой свадьбы (долженствовавшей произойти в первых числах июня) с девицей Сильвией Фютвой.— Совсем маленькое и дружеское собрание! — сказал г. Вакербас, обводя взором своих многочисленных сыновей и дочерей и приветствуя Горация в гостиной...

У Тома Бомбадила.Четыре хоббита переступили широкий каменный порог – и замерли, помаргивая. Они оказались в низком, но просторном покое, освещенном висячими лампадами и пламенной вереницей длинных свечей, сверкавших на темной гладкой столешнице. В кресле, в дальнем конце покоя, лицом к дверям, сидела хозяйка дома. Ее белокурые волосы ниспадали на плечи и мягко струились вниз; ее облекало платье, нежно-зеленое, как юный тростник, а пояс был золотой с ярко-голубыми незабудками; вокруг нее на зеленых и бурых блюдах плавали кувшинки – и как на озерном троне сидела она...

Страшная ночь.   Пик вымок до последней шерстинки. Пришлось вылизать всего себя язычком. После этого шёрстка скоро высохла, и он согрелся. Ему хотелось есть. Но выйти из-под куста он боялся: с реки доносились резкие крики чаек.Так он и просидел голодный целый день.Наконец стало темнеть. Птицы угомонились. Только звонкие волны разбивались о близкий берег.Пик осторожно вылез из-под куста.Огляделся - никого. Тогда он тёмным клубочком быстро покатился в траву.Тут он принялся сосать все листья и стебли, какие попадались ему на глаза...

По зеленой траве-мураве ходят куры, на колесе белый петух стоит и думает: пойдет дождь или не пойдет? Склонив голову, одним глазом на тучу посмотрит и опять думает. Чешется о забор свинья. - Черт знает, - ворчит свинья, - сегодня арбузные корки опять отдали корове. - Мы всегда довольны! - хором сказали куры. - Дуры! - хрюкнула свинья. - Сегодня я слышала, как божилась хозяйка накормить гостей курятиной. - Как, как, как, как, что такое? - затараторили куры. - Поотвертят вам головы - вот и "как что такое", - проворчала свинья и легла в лужу...

Однажды Цель, обратившись к Смыслу, сказала:- Я всегда знаю себя, и это является для человека главной опорой его жизни. А вот ты, Смысл, вечно ускользаешь из поля зрения, ведешь себя как-то странно: то есть, то мгновенно и нет тебя. Даже трудно выразить в словах твое поведение.Смысл слушал эти слова спокойно и без каких-либо эмоций, не возражая, но и не соглашаясь. Тогда Цель продолжила свое выступление, точнее, наступление:- Я, как ты видишь, представляю для устремленного человека не просто опору жизни, но и стимул любого действия...

Когда я был маленький, я думал: вот бы попасть в такую страну, чтобы ни птицы, ни звери меня не боялись. Бежит, например, заяц. Я ему кричу: "Зайка, зайка!" Он и остановится. А я его поглажу - ну, беги дальше!А если волк... Ну, так я крикну: "Уходи, уходи прочь!" И он - во все лопатки. И чтоб к птице можно было подойти и разглядеть её.А то чижика какого-нибудь иначе как за двадцать шагов, да ещё сквозь ветки, и не подсмотришь - не подпустит. Чего там чижика, когда кошку чужую на лестнице не погладишь: она сразу спину дугой, хвост трубой - прыск, прыск! - и на чердак...

Колодец был глубок, веревка длинна, и когда вытаскивали полное ведро, ворот ходил туго. Как ни прозрачна была колодезная вода, никогда не играли в ней солнечные лучи - они попросту не достигали ее поверхности. А куда солнце заглядывало, пробивалась между камнями травка. Тут-то и проживало большое семейство жаб. Они были пришлые, и, собственно говоря, первой, причем вверх тормашками, переселилась сюда самая старая жаба - она здравствовала и поныне. Зеленые лягушки, испокон веков обитавшие в колодце, признали жаб за родню и окрестили их "курортниками"...

Жили в море две волны - большая и маленькая. Большую волну так и звали Большая, а маленькую - Маленькая.Они были очень дружны и плавали всегда вместе. Волна Маленькая относилась ко всем дружелюбно, она играла и с рыбами, и с ветром, и с другими волнами. А вотБольшая волна была очень свирепая, она била и крушила все на своем пути.Особенно она любила налетать на корабли. Она вздымалась выше мачт, а потом обрушивалась с высоты на палубу и заливала ее водой.Еще ей нравилось с разбегу налетать на скалы, словно она хотела опрокинуть их, смыть, уничтожить...